...По вагону электрички неслась маленькая женщина средних лет. Ее глаза
блестели. «135-й километр! - визжала она. - Ребята-а-а! Ребята! Это наша
станция! Выходим! Выходи-и-им!» Пассажиры  смотрели на нее с интересом. Они явно
видели ее впервые.
Дама перемахнула в следующий вагон. Электричка подбиралась к долине, где
собралась секта солнышкопоклонников, к средоточию лирического бормотания у
костра, к месту, где главный инструмент наслаждения - гитара. Фестиваль песни
имени Валерия Грушина, стартовавший сорок лет назад, называли «всесоюзным слетом
романтиков». Я никогда не относился к авторской песне с восторгом, но мне было
очень интересно, во что превратилась романтика сорокалетней выдержки. И кто все
это слушает?
1. Фанаты бардовской песни: Лыжи, печка, меланхолия
«Груша» напоминает город, где вместо домов - сотни палаток. Есть приличные
районы - с утоптанными тропинками, богатыми палатками, симпатичными людьми; есть
довольно страшные, трущобные, где ночью в абсолютной тьме мелькают сполохи,
звучат шепоты и крики. И еще в огромной долине, которую по привычке называют
Поляной, установлено несколько эстрад.
Говорят, что бардовская песня умирает. На месте и правда кажется, что она
кончается прямо у тебя на глазах. На сценах «Груши» блистают немолодые дяди и
тети, суммирующие итоги жизненного пути: «Жить, может быть, несладко, но вот не
жить нельзя...», «Уставшей рыбкой спит последняя надежда...», «Ведь не всегда
полет прекрасней, чем паденье...». Строки из стихотворений пожилых, а зачастую и
умерших поэтов, которые под гитару пропевают на «Груше», сплавляются в один
огромный монотонный печальный текст.
Каэспэшники*, как в 60-е, вздыхают по северному ветру, поют про магнитную
разведку. И то и другое уже располагается от них на безнадежном расстоянии. Они
вообще несколько выключены из реальности (дуэт «Юкос» начинает выступление с
предисловия: «Мы назвали так наш дуэт, потому что нас зовут Юра и Костя. Михаил
Борисович Ходорковский нас не спонсирует. Кстати, жаль!» Михаил Борисович в этот
момент, видимо, перевернулся на нарах).
На самом деле бардовская песня будет умирать еще долго. Унылые интонации у
барда в крови - даже тексты Визбора пронизаны меланхолией: «Солнышко лесное» и
«Домбайский вальс» (тот, где «лыжи у печки стоят») - это очень русские песни про
то, что что-то хорошее вот-вот кончится. Специфическую национальную грусть
всегда готовы оценить и подхватить молодые жизнеспособные поклонники КСП. «Это
же искренние песни! Там душа есть!» - втолковывала мне  девушка из Иркутска.
«Улыбайтесь! Вы на «Груше», это чистое счастье!» - кричала компания у костра,
завидев мою хмурую физиономию.
*КСП - клуб самодеятельной песни.
2. Гопота: Отдых на букву «ы»
Никогда в жизни я не слышал столько мата, как на этом «слете романтиков».
Глагол, который переводится на английский to f-u-u-u-uck - именно с такой
протяжной интонацией, звучит повсеместно и по любому поводу.
«Ы» - главная, стилеобразующая гласная для полуголой, босой, нищей молодежи,
которая никоим образом не соотносится с бардовской песней и которой плевать на
солнышко лесное. В девять утра они гуляют толпами - осоловелые, с трехлитровыми
полупустыми бутылками пива в руках. За двадцать минут дождя грушинские дороги
превращаются в непролазное грязевое болото, но их не смущает грязь, они,
кажется, почти ей рады. Ночью «Груша» напоминает любимые теми же
шестидесятниками миры братьев Стругацких: тьма, слякоть, отблески костров,
нечастые электрические фонари, подсвеченные оранжевым шатры, бессвязные выкрики,
одутловатые лица, белые огоньки «шахтерских» фонариков, которые крепятся на лоб:
разглядеть человека, который на тебя смотрит, очень трудно.
На «Грушу» слетаются тысячи юношей и девушек из Тольятти, Самары, Нефтегорска
и прочих близлежащих городов, в которых не так много развлечений. Организаторы
бессильны. Ну а правда, что им - вводить фейс-контроль? Пропускать людей только
при наличии гитары?
3. Люди на пленэре: Сладострастная отрава - бесконечный
волейбол
Одним из первых людей, которых я увидел на лестнице, ведущей в долину, был
парень с макакой на плече. Добравшись до места, он встретил другого парня, у
которого плечи были обмотаны живыми змеями. Оба с радостью согласились
сфотографироваться за 20 рублей; этот маленький бизнес был не последней причиной
их интереса к «Груше». Еще они приехали метать ножи на специальном стенде. Рядом
со стендом был тир, где нужно было стрелять по экрану, «разбивая» нарисованные
на компьютере склянки. А рядом с тиром был палаточный лагерь, где я жил и где в
3 часа 36 минут ночи меня разбудил звонкий голос какого-то юноши: «ААААААП! И
тигры у ног моих сели!» (Подросток демонстрировал барышне, как он умеет
исполнять песни Боярского.)
Под бардовские песни, которые в пятидесяти метрах на сцене исполняют
«старички», они беспечно перекидывают друг другу мячик - как под радио. Для них
«Груша» - повод хорошо провести уик-энд, позагорать и искупаться. Песни
растворяются, становятся поводом для приятного, слегка нетрезвого
времяпрепровождения.



Фестиваль размножается почкованием
В прошлом и в этом году близ Самары одновременно проходили сразу два
грушинских фестиваля. Один на Мастрюковских озерах (привычное место и новая
команда), другой - на Федоровских лугах (новое место и старая команда). В том,
что касается атмосферы и репертуара, фестивали были практически идентичны. Их
разделяли две станции на электричке и ссора между организаторами.
Старое место на законных основаниях арендовала жигулевская фирма «Мета». Она
не собиралась губить идею слета - просто решила извлечь какую-никакую пользу из
Грушинской поляны (в частности, превратить ее в нечто вроде турбазы, которая
работала бы круглый год и круглый год устраивала бардовские концерты). «Мета»
привлекла на свою сторону множество авторитетных персонажей, включая племянника
Валерия Грушина Михаила, барда Александра Дольского, космонавта Г. М. Гречко и
т. д. Поляну цивилизовали: установили биотуалеты, местами засыпали грязь щебнем,
начали продавать в ларьках пиво, сигареты и мороженое.
Команда, которая устраивала фестиваль раньше, возмутилась, решила
отпочковаться и провести свой отдельный праздник (причем тоже с плавучей сценой
в форме гитары). В итоге зрители (а зачастую и исполнители) последние два года
курсировали между двумя фестивалями, стараясь за один уик-энд успеть на оба
слета.



Я дышу только чистой лирикой
Каэспэшники всегда были трагически лишены иронии и здорового цинизма. Они
воспринимали мир прямо и серьезно: вот лучики, вот огоньки костра, вот друг, вот
ненастье, вот снова солнышко. И где, а главное, чему тут улыбаться?
В век иронии барды оказались беззащитны. Даже у лучших поэтов, на чьи стихи
они пишут песни, встречаются строки типа «Здравствуй, мой друг воробушек!», от
которых перекосит уже любого человека, который эстетику в поэзии ценит выше
этики. Но барды поступают ровно наоборот: им важна искренность.
Это движение - на сто процентов советская штука. Иногда кажется, что все эти
сплавы, костры, лыжи у печки и песни на сцене-гитаре были внутренней эмиграцией,
попыткой убежать от реальности - например, от той угрюмой реальности, которую
Вампилов описал в «Утиной охоте». Может, оттого бардовская песня и стала «вещью
в себе»?